Развернуть чат
Активные темы
Обзор всех активных тем »
РЕКЛАМА
Наш опрос
Как вы реагируете на снижение курса рубля?

Делаю вклад в банк
Покупаю валюту
Вкладываю средства в крупные покупки
Другое
Никак не реагирую

Все опросы
Главная страница » Разделы » Книжный раздел » Воинская повинность
Воинская повинностьВ США отмене всеобщей воинской повинности предшествовала широкая общественная дискуссия, в ходе которой ученым и общественным деятелям удалось убедить власти страны в преимуществах контрактной армии, переход к которой был осуществлен в 1973 году несмотря на продолжавшуюся холодную войну. Статья журналиста Дина Рассела напоминает о том, какие аргументы использовали противники призыва в этой дискуссии в 1950-е годы — за двадцать лет до его отмены.

«Принцип добровольности не должен быть нарушен», — такую рекомендацию в отношении гражданских кадров дало в мае 1954 года Управление оборонной мобилизации в докладе, подготовленном для Совета национальной безопасности. Авторы доклада предлагают создать масштабную систему стимулов для добровольцев, считая, что это будет эффективный способ обеспечить потребности страны в гражданской рабочей силе в военное время. Но неужели принцип добровольности действует эффективно только в отношении гражданских, но не военных? Разве нынешнее поколение американцев не встанет по собственному почину на защиту страны, как это делали их предки на заре нашей истории? Все больше влиятельных людей, в том числе тех, что посвятили всю свою жизнь военным вопросам, сегодня вновь склоняются к мнению о целесообразности контрактной армии.

В их числе — Бэзил Лиддел Гарт, авторитетнейший британский военный специалист, военный консультант Encyclopaedia Britannica. Он отмечает: «Двадцать пять лет изучения истории войн... побудили меня отказаться от прежней, совпадающей с общепринятым мнением убежденности в пользе призыва. Я понял, что принцип всеобщей воинской повинности в основе своей неэффективен».

Хотя нынешняя администрация наконец предпринимает давно назревшие шаги, направленные на повышение привлекательности воинской службы для добровольцев-контрактников, в основном наша армия по-прежнему комплектуется по призыву. Более того, президент рекомендовал Конгрессу ввести систему всеобщей военной подготовки, непосредственно основанную на старой германской, русской и французской традиции обязательной воинской повинности для всех молодых мужчин.

Возникает тревожное ощущение, что призывной принцип комплектования вооруженных сил скоро будет введен в Америке на постоянной основе. Но пока он не стал полностью «общепринятым и не подлежащим обсуждению», попробуем кратко проанализировать предыдущий опыт обязательной воинской службы, оценить ее потенциал для будущего и рассмотреть основные идеи, лежащие в основе этой системы.

Хотя сегодня многие патриотически настроенные американцы готовы из лучших побуждений поддержать введение всеобщей воинской повинности чуть ли не в любой реальной или воображаемой чрезвычайной ситуации, до 1917 года эта идея считалась в нашей стране антиамериканской и антидемократической.

Конечно, призыв какое-то время существовал в США во время Гражданской войны, но от этого было больше вреда, чем пользы. Соответствующий законопроект был принят в марте 1863 года, а первый призыв назначили на июль. Результатом стали «призывные бунты» в Нью-Йорке, Бостоне и других городах. Для их подавления пришлось снять с фронта целые полки — хотя тогда шла битва при Геттисберге — и приказать им открывать огонь по американским гражданам, взбунтовавшимся против идеи, чуждой нашему образу жизни. На улицах Нью-Йорка несколько дней бушевало настоящее сражение. Сотни людей были повешены или застрелены, материальный ущерб был огромен.

Некоторые историки утверждают: одна из причин, по которым генерал Мид не воспользовался плодами победы при Геттисберге и не организовал преследование отступавшей армии Эдварда Ли, заключалась в том, что у него просто не хватало людей: слишком многие его солдаты были отозваны для подавления «призывных бунтов» в собственном тылу. Еще несколько полков оставались в резерве, чтобы при необходимости присоединиться к борьбе с мятежниками[1].

Воинская повинность была настолько непопулярна, что за четыре призыва в армию удалось набрать менее 50 000 человек — 3% от ее общей численности! Эта мера негативно отразилась на моральном состоянии народа, способствовала кумовству и мздоимству; не исключено, что без нее война даже закончилась бы быстрее.

Конфедерация южных штатов тоже приняла закон о призыве, причем на год раньше, и в более жесткой форме, чем Север. Вопреки мнению, общепринятому среди нас, южан, большую часть армии Конфедерации составляли мобилизованные призывники. Но это лишь увеличило число жертв и усугубило негативные последствия борьбы за цель, ставшую неосуществимой с того дня, когда ее решено было добиваться силой. Лидеры Юга, проявившие в большинстве вопросов недюжинную государственную мудрость, так и не осознали простой истины: руками призывников и рабов новую цивилизацию не построишь.

Идея ввести призыв также обсуждалась — но была отвергнута центральным правительством — в ходе Войны за независимость и войны с Англией в 1812 году. После крайне неудачного опыта Гражданской войны от этой системы снова отказались. Однако когда мы вступили в Первую мировую войну, эта форма принудительной службы начала обретать в обществе поддержку, необходимую для ее установления на постоянной основе.

Официальным предлогом для возврата к призыву в 1917 году стал лозунг о «защите демократии во всем мире». На деле наши лидеры, очевидно, понимали, что собрать армию нужной численности для участия в войне, не отвечавшей территориальным, экономическим, военным или гуманитарным интересам Америки, иным способом им не удастся.

Поскольку данное утверждение — как и большая часть содержания всей статьи — противоречит распространенной в Америке точке зрения, у читателей наверняка возникнет вопрос: на каких фактах и концепциях автор основывается в своих выводах? И позволяет ли его квалификация рассуждать на столь сложные темы?

Несомненно, моя квалификация в вопросах военной стратегии крайне низка — настолько, что эту тему я вообще не решаюсь обсуждать. Я выступаю за то, чтобы у Америки были военно-воздушные силы, адекватные ее оборонным потребностям, в том числе способные наносить удары возмездия, если на нашу территорию нападут или подвергнут ее бомбардировкам. Кроме того, я убежден, что в атомную эпоху никакой необходимости в содержании многочисленных сухопутных войск в целях обороны страны больше не существует. Впрочем, не исключено, что я необъективен в отношении авиации, поскольку во время Второй мировой войны пять лет прослужил в ВВС.

Так или иначе, нет никаких веских оснований, по которым наши по-настоящему высококвалифицированные военные стратеги не могут реализовывать свои замыслы, имея в распоряжении не только призывников, но и добровольцев-контрактников! Напротив, ряд весьма убедительных аргументов говорит о предпочтительности контрактного комплектования армии.

Так, мне представляется очевидным, что человек, занимающийся каким-то делом по собственному желанию, справляется с ним куда лучше и эффективнее, чем тот, кого вынудили делать эту работу из-под палки. В частности, один из моих дедов был искренне убежден, что использование труда рабов обходится дешевле, чем найм рабочей силы за рыночную зарплату. Но несмотря на кажущуюся разумность такого подхода, он неправилен не только с нравственной, но и с экономической точки зрения. На деле — и это понимает любой, кто хоть немного изучал характер и мотивацию деятельности людей в условиях свободного рынка, — рабовладельцы получили бы большую прибыль, если бы освободили своих рабов и платили им жалованье за труд.

По той же самой причине призывники и призывная армия — система менее эффективная, чем вооруженные силы, комплектуемые добровольцами-контрактниками. ВМС, ВВС, Корпус морской пехоты и морской спецназ всегда исходили из принципа: контрактники несут службу лучше как в военное, так и в мирное время. Что же касается сухопутных войск, то у меня также нет оснований полагать, что их командование отдает предпочтение призывникам перед контрактниками. Среднестатистический призывник всегда обходится государству дороже и работает меньше, чем среднестатистический контрактник. А когда война закончится, он первым встанет в очередь за социальными льготами, привилегиями и выплатами, причитающимися «защитнику родины». Это, конечно, не означает, что среди призывников не бывает образцовых солдат и героев — точно так же многие рабы прилежно трудились на хозяев и даже защищали систему, лишавшую их свободы.

У меня есть все основания считать, что более 90% американцев пойдут добровольно защищать страну, когда на нее нападут или когда они решат, что существует опасность нападения на США извне. Знаете ли вы, например, сколько граждан нашей страны после атаки японцев на Перл-Харбор в декабре 1941 года были готовы вызваться добровольцами, чтобы в той или иной форме участвовать в отражении дальнейшей агрессии против миролюбивых американцев и законно принадлежащей нам территории? Я вам скажу: более 90%.

Возможно найдется несколько тысяч — или даже несколько сот тысяч — человек, которые ни при каких обстоятельствах не захотят добровольно защищать самих себя и своих соотечественников. Но и в этом случае терпимое отношение к ним — лишь часть цены, которую мы должны заплатить за сохранение нашей свободы. Ведь если мы — даже ради благого дела — заставляем миролюбивых людей делать то, что противоречит их желаниям и убеждениям, какие у нас будут моральные основания возражать, когда нас самих вынудят делать нечто вопреки нашей совести и здравому смыслу? Позволять, чтобы наши действия определялись простым количеством — большинством — нельзя: в этом случае понятия совести и личной ответственности утратят всякий смысл.

Кроме того, если большинство насильно мобилизованных скорее всего предпочтет фронт тюрьме или расстрелу, при реальной военной опасности положиться на них нельзя. В этой связи стоит задуматься над тем, почему так мало — лишь четверть — наших солдат-призывников применяли оружие в Корее, даже когда их атаковал неприятель[2].

Хотя психолог из меня такой же неважный, как и военный эксперт, существует простая аксиома: нельзя рассчитывать на человека, когда его вынуждают делать что-то против воли. Нынешних молодых американцев кое-кто называет «пожирателями мороженого и маменькиными сынками», но не в этом главная причина того, что солдат-призывник, отправленный за тысячи миль стрелять в других солдат-призывников на войне, причин которой он не понимает и в которой не хочет участвовать, порой оказывается не на высоте задачи. Сотни тысяч случаев психических заболеваний или расстройств и дезертирства среди наших мобилизованных солдат во время Второй мировой войны — плюс отвлечение людских ресурсов на их лечение и охрану — является наглядным свидетельством не только неэффективности призыва, но и его аморальности.

На мой взгляд, призывать людей в армию — такой же абсурд, как призывать курсантов в офицерские училища. Если второе кажется вам нелепым, то по аналогичным причинам вы не должны соглашаться и с первым. Конечно, армия, состоящая из солдат-призывников под командованием офицеров-контрактников — «рабов» и «хозяев» — может внешне производить впечатление мощи и эффективности. Но поскольку эта система построена по неверному принципу, ее внутренняя несостоятельность рано или поздно обманет ожидания людей, опрометчиво на нее полагающихся.

Кто-то может возразить: но добровольцами в армию пойдут лучшие из лучших, а те, кто похуже, останутся дома в безопасности, и на войне в этом случае тоже погибнет цвет нашей нации. Но я сомневаюсь, что критерием, определяющим, кто «лучше», а кто «хуже», может служить лишь готовность добровольно записаться на воинскую службу. Известно, в частности, что немало воров и убийц, отбывающих заключение в наших тюрьмах, просят, чтобы им дали возможность сражаться за родину — даже несмотря на то, что после войны им придется отбыть оставшийся срок. В то же время, вряд ли кто-то станет утверждать, что квакеры или члены других групп, отвергающих воинскую службу, — самые худшие и глупые из наших сограждан.

Сам по себе тот факт, что человек записался добровольцем, не свидетельствует однозначно о достоинствах или недостатках его личности. Оттого, что я добровольцем пошел на Вторую мировую войну, я вовсе не обязательно проявил себя человеком более нравственным или умным, чем мой однокурсник, приговоренный к 15 годам тюрьмы за отказ изменить своим убеждениям относительно неприемлемости призыва. Человек, способный не поступаться принципами даже тогда, когда из-за этого от него отвернулись друзья и соседи, обладает, возможно, большим мужеством, чем требуется большинству из нас, чтобы не струсить под вражеским огнем.

Один из моих двух дедов-вирджинцев сражался за Конфедерацию. Второй же решил остаться на своей ферме в горах Блю-Ридж. Даже когда его мобилизовали, этот мой дед отказался участвовать в войне, целей которой он не разделял. Его соотечественники-южане, придерживавшиеся иного мнения, арестовали деда, отдали под трибунал и приговорили к расстрелу за трусость и уклонение от призыва. Сомневаюсь, что его можно назвать человеком недостойным и неумным за то, что он был убежден: принципы выше мнения большинства соседей. Неужели кто-то поверит, что этот человек действительно был трусом? Мне кажется, что произвольное разделение людей на подобные категории само по себе неприемлемо. И я никогда не соглашусь, что люди, столь высокомерно относящиеся к другим, могут быть умнее и лучше тех, кого они осуждают.

Хотя многие сторонники призыва «в принципе» согласны с тем, что заставлять людей убивать других — безнравственно, они неизменно указывают: рассчитывая только на добровольцев, мы в 1917 году никогда не создали бы достаточно мощную армию для отправки в Европу. Из этого они делают вывод: «Поскольку мы должны были принять участие в Первой мировой войне, у нас не было иного выхода, кроме мобилизации потребного количества солдат». Аналогичный аргумент — о том, что введение призыва обусловлено и оправдано сложившимися обстоятельствами, — приводится также в отношении Второй мировой и Корейской войн. Но на деле это лишь иная формулировка принципа «цель оправдывает средства».

У меня нет никаких сомнений, что с учетом всех факторов цель, для достижения которой выбраны средства, основанные на неверном принципе, тоже не может быть справедлива. Чрезвычайно запутанная и сугубо личная проблема определения, какие принципы верны, а какие нет — и без того достаточно трудная задача для любого человека. Зачем еще больше осложнять ее, соглашаясь с абсурдным тезисом о том, что результатом использования негодных средств может быть достижение благой цели? С таким же успехом можно ради спасения наших бессмертных душ учредить государственную церковь с обязательными посещением и пожертвованиями.

В том смысле, что всякое целое — это совокупность его частей, любая цель — это средства, которыми она достигается. Иначе и быть не может, ведь цель представляет собой сумму и результат всех способов ее осуществления. Как выразился Эмерсон, «причины и следствия, средства и цели, семя и плод неразделимы, поскольку в причине уже вызревает следствие, цель предсуществует в средствах, плод в семени».

В рамках беспрерывной последовательности причин и результатов — средств и целей — любое следствие сразу же становится причиной другого следствия: к примеру, заявленной целью нашего вступления в Первую мировую войну было «покончить со всеми войнами»! Никто, однако, не способен контролировать последствия своих решений: контролю поддаются лишь средства их реализации. Но как можно добиться исключения войны из нашей жизни, если методом достижения этой цели выбрана война?

Идея о том, что война может стать средством искоренения войн («У нас будет мир, даже если придется за это сражаться!»), — заблуждение, из-за которого миллионы людей отправились на смерть, думая, что делают благое дело. Победа или поражение в войне никогда не бывает конечным пунктом: это лишь произвольно выбранная точка в непрекращающейся цепи действий и противодействий. С уверенностью можно сказать одно: применение силы против любого мирного человека в настоящем в какой-то степени усилит ненависть, противостояние и вероятность конфликтов в будущем. В рамках человеческих отношений последствия применения силы против мирных людей можно отсрочить или скрыть, но закон «действие — противодействие» работает не только в физике, но и в нашей жизни.

Этот принцип не опровергается тем фактом, что заявленная цель может быть достигнута сочетанием хороших и плохих средств (как это часто происходит), — это лишь вводит в заблуждение людей, не понимающих, что цель осуществлена вопреки — а не благодаря — негодным средствам. Если вор пожертвует часть награбленного на строительство больницы, зависит ли этот благой результат от негодных средств, которыми он добыл деньги — и оправдывает ли он их?

Но поскольку сторонники всеобщей воинской повинности утверждают, что аргументы нравственного порядка против призыва «противоречат практическим потребностям», и в качестве доказательства приводят наши военные победы после 1917 года, представляется необходимым кратко остановиться на результатах войн, в которых участвовала наша призывная армия[3].

Я отлично знаю: многие люди до сих пор верят, что кайзер и Гитлер с самого начала намеревались напасть на Соединенные Штаты и поработить наш народ. И я готов признать: если нам действительно приходилось выбирать между войной в Европе и войной на нашей собственной земле, наилучшее время и место для обороны нашей страны должны были определяться военно-стратегическими соображениями. Но сначала надо разобраться с этим самым «если».

Что касается Первой мировой войны, то, насколько я могу судить, к осени 1916 года военная необходимость вынуждала Англию с Германией и их союзников заключить перемирие и закончить конфликт «ничьей». Обе стороны были не в состоянии нанести поражение противнику без посторонней помощи. Если Соединенные Штаты не могли ждать, пока они сами заключат мир, мы, как миролюбивая страна, могли бы предложить наше посредничество в этом деле — не формально, а искренне сыграть роль объективного арбитра, лишенного пристрастий и предубеждений.

Тем, кто утверждает, что такие усилия был обречены на провал, или что мы пытались предложить свои услуги, но не нашли отклика, я предлагаю повнимательнее изучить действия Вашингтона в 1905 году, когда он выступил посредником в деле завершения русско-японского конфликта, также зашедшего в тупик. Тогда мы действительно хотели, чтобы война прекратилась. Но входило ли это в наши намерения во время Первой мировой войны?

Неужели кто-то всерьез поверит, что страна, имевшая достаточно людей и вооружений, чтобы решить исход Первой мировой войны, не могла использовать свое моральное и стратегическое влияние, чтобы добиться прекращения кровопролития и заключения мира без победителей за столом переговоров? На мой взгляд, Соединенные Штаты этого не сделали, поскольку ничего подобного не входило в намерения наших лидеров.

Вместо этого они поддержали одну из сторон и решили применить насилие, чтобы «защитить демократию в мировом масштабе», мобилизовать молодых американцев и заставить их воевать в Европе. Из-за этого решения конфликт, возможно, затянулся на лишних два года. Необходимость продолжать войну вынудила отчаявшиеся немецкие власти скрепя сердце отправить в Россию Ленина, где тот организовал революцию и установил коммунистический режим. Наше вступление в войну также напрямую привело к тому, что Версальский мирный договор разрабатывался по принципу «горе побежденным», и тем самым были созданы предпосылки для прихода к власти Гитлера. Сами США выступали за раздробление Европы на малые государства, чья резко националистическая политика — выраженная в установлении тарифов, паспортного режима, квот и иных ограничений личной и экономической деятельности — могла лишь создавать предпосылки для новых кровавых конфликтов.

Наше вооруженное вмешательство обернулось увеличением потерь враждующих сторон на миллионы убитых и раненых, превращением реакционной, заимствованной из Старого Света идеи обязательной воинской службы в американскую традицию, созданием в нашей стране централизованного бюрократического аппарата, и возникновением предпосылок для того, чтобы перманентное участие в конфликтах стало нашим образом жизни.

Когда последствия Первой мировой войны проявились в полной мере, т.е. началась Вторая мировая, немногочисленная группа облеченных властью людей решила, что Соединенные Штаты поддержат одну из противоборствующих сторон — и произошло это задолго до нападения на Перл-Харбор[4]. Некоторые говорят: нам надо было сделать этот выбор. Но действительно ли нам следовало выбирать между Гитлером и Сталиным? Многие ли готовы поверить, что победоносная Германия, если бы она не получила от нас никакой помощи, представляла бы сегодня для США такую же серьезную проблему, как наш «верный друг и союзник» СССР, который мы, возможно, спасли от полного разгрома? Тем, кто возразит, что мол задним умом мы все крепки, я советую перечитать довоенные предостережения таких авторитетных людей, как Роберт Тафт, Герберт Гувер, Чарльз Линдберг и другие.

Тогда же, задолго до Перл-Харбора, мы отдали предпочтение не только Сталину перед Гитлером, но и Китаю перед Японией. Когда же Япония потерпела поражение, мы своими руками подорвали позиции нашего союзника в Китае — Чан Кайши — и создали предпосылки для торжества еще одного коммунистического режима, во главе с Мао Цзэдуном. Вряд ли мы можем гордиться результатами нашего — с самого начала ненужного — вмешательства в этот конфликт. Бесспорен и другой факт: все решения, принимавшиеся нашими лидерами накануне и в ходе Второй мировой войны, напрямую основывались на возможности насильственной мобилизации людей для выполнения этих решений.

И это для меня — неопровержимое доказательство того, что американский народ в целом не желал во всем этом участвовать. Но когда люди интуитивно отвергают некую идею — не желают добровольно отдавать за нее жизнь, имущество и честь — кому из нас Господь дал право судить, что они неправы и должны быть принуждены к ее воплощению? Подобная мания величия — то тесто, из которого лепится диктатура.

Особенно острые споры разворачиваются по поводу войны в Корее — одного из нескольких потенциальных конфликтов, на которые мы, похоже, обрекли себя своим вмешательством во Вторую мировую войну, а также сохранением призыва и воинской повинности. Сторонники принудительной военной службы обычно утверждают: если бы они не вступили в войну в Корее, нам пришлось бы воевать в Сан-Франциско. Очевидно, они не потрудились подумать о проблемах логистики и трудностях, с которыми столкнулся бы противник, если бы попытался переправить десятимиллионную армию с соответствующим снаряжением и техникой на расстояние в 3–5 тысяч миль в условиях нашего господства на море и в воздухе.

Порой у меня возникает ощущение, что эти искренние, но нерассуждающие сторонники всеобщей воинской повинности и войн за пределами нашей территории по сути призывают сражаться до последней капли крови других людей и последнего доллара конфискованной собственности — опять же не своей[5]. Конечно, эти люди как правило оговариваются: «если меня призовут, я пойду воевать», «я исполнил свой долг во время войны», «я плачу налоги», «мне надо кормить семью», «я готов работать на оборонном заводе», или называют какую-то иную причину, не позволяющую им добровольно участвовать в войне, которую они одобряют или считают необходимой для нашей безопасности.

Для меня все сводится к простому и жесткому вопросу: «А что я сам готов сделать?» Рассуждать о том, что «должны» делать другие люди, конечно, очень интересно, а вот решить, что ты сам должен делать — нечто совсем иное. Как мы говорили в армии за покером, предлагая особенно крупные ставки, «это покажет, кто здесь настоящий мужик, а кто — клерк в погонах».

Готов ли я добровольно отдать жизнь — или хотя бы два-три года жизни — за то, чтобы северокорейцы и китайцы не захватили Южную Корею? После того, как я выслушал всех специалистов и обдумал все возможные соображения, я отвечу категорическим «нет». Но если бы я ответил утвердительно, будьте уверены: я добровольно записался бы на войну в Корее. Более того, при необходимости я отправился бы туда как частное лицо, на свой страх и риск, подобно тому, как многие американцы отправлялись на гражданскую войну в Испании или арабо-израильскую войну, и подобно тому, как тысячи наших предков шли воевать с индейцами, французами, испанцами, голландцами, англичанами, да и со своими соотечественниками, если считали, что те хотят нарушить их права.

И оказавшись на линии фронта в Корее, я возможно счел бы себя обязанным написать согражданам, попытаться объяснить, почему, на мой взгляд, им стоило бы последовать моему примеру или по крайней мере добровольно поддержать меня своими честно заработанными деньгами. Я не пошел добровольцем на эту войну, поскольку не видел смысла в том, чтобы ехать за тысячи миль сражаться с жертвами воинской повинности других правительств. И я серьезно сомневаюсь, что многие или хоть кто-то из моих соотечественников отправились бы в Корею добровольно или хотя бы добровольно поддержали эту войну собственными финансами. А еще у меня нет оснований сомневаться, что это относится и к Тайваню с Индокитаем.

Но представьте себе, что внешний враг нападает на миролюбивые Соединенные Штаты, которые к тому времени вывели свои войска с территории всех других стран, не оставив повода обвинять нас в милитаризме, империализме и колониализме. Уверен, что на самом деле при таких условиях на нас никто не нападет, но представим все же, что на нас напали или напрямую угрожают нападением. Как бы я поступил в этом случае? Я записался бы (и запишусь) добровольцем на любой нужный срок и любую нужную службу и по собственному желанию подчинился бы командованию должным образом назначенных и отобранных специалистов. И я абсолютно не сомневаюсь, что большинство американцев поступят точно так же и будут выполнять свой долг там, где им укажут.

Получается, что сторонники призыва по определению считают меня и других американцев слишком глупыми, чтобы осознать грозящую нам опасность и действовать так, как того требуют наши интересы, — или трусами, лишенными патриотизма. Как бы то ни было, они без колебания выступают за применение к нам методов принуждения «ради нашего же блага».

Мне часто говорят: «Но на сей раз все обстоит по-другому. Насчет Первой и Второй мировой вы, возможно, правы, но сейчас у нас просто нет иного выбора: если не бороться с коммунистами в Европе и Азии, Америке придется капитулировать перед ними. Лучше уж мы на время поступимся нашей свободой, согласившись на призыв, введенный нашим собственным правительством, чем потеряем ее навсегда, оказавшись в рабстве у русских».

Этот аргумент построен по известному принципу «или — или»: порой это бывает оправдано, а порой представляет собой обычную уловку, призванную ввести в заблуждение наивных или неосведомленных людей. В данном случае постановка вопроса по принципу «или — или» ложна от начала до конца.

Если бы мне пришлось выбирать, я тоже предпочел бы «хозяина»-американца, демократически избранного или назначенного, русскому или вообще любому иностранному «хозяину». Но необходимости в таком выборе нет. Те, кто предлагает «временно поступиться» нашей свободой, чтобы не потерять ее насовсем, на деле поддерживают лишь одну вещь: упразднение этой свободы. Чтобы бороться с внешней угрозой порабощения, они предлагают нам превратиться в рабов в собственной стране! Какими благими намерениями ни руководствовались бы эти люди, они — враги моей свободы и свободы каждого из нас, и их я опасаюсь куда больше, чем любой потенциальной угрозы для моей свободы со стороны русских. Эти искренние, но поддавшиеся эмоциям патриоты представляют опасность для нашей свободы здесь и сейчас — русские же находятся от нас в нескольких тысячах миль.

«Но вы не понимаете, — развивают свои доводы сторонники всеобщей воинской повинности, — если не ввести призыв и не разместить наши войска вдоль границ коммунистического мира для сдерживания коммунизма, противник несомненно захватит Соединенные Штаты и сделает всех нас рабами: этого требует его жестокая идеология».

На деле эти искренне заблуждающиеся люди говорят не об опасностях коммунизма как такового — т.е. «любой социально-экономической системы, предусматривающей общественную собственность на средства производства и ту или иную форму равного распределения выпущенной продукции». За последние полвека эта философия государственной собственности и государственного контроля неуклонно набирает в США популярность в глазах большинства избирателей, считающих себя твердыми противниками коммунизма. Фактически мои оппоненты опасаются русской армии и того, что руководство России строит планы «по завоеванию мира путем подготовки революций и вооруженной интервенции».

Допустим, что русские столь же твердо убеждены в необходимости распространения своего образа жизни во всем мире, как американцы — в том, что всему человечеству больше всего подходит наш собственный образ жизни. История наших вооруженных интервенций в разных странах — начиная с оккупации Филиппин и заканчивая двумя мировыми войнами, не говоря уже о будущих последствиях наших обширных обязательств по всему миру, — не подтверждает этот тезис, но допустим... — в полемических целях.

Могут ли русские устроить революцию в Соединенных Штатах? Исключено. И это понимают все граждане США, включая и немногочисленных приверженцев коммунистической России. Успешная революция в Америке возможна лишь в том случае, если большинство народа поддержит ее или хотя бы не станет сопротивляться переменам. Так или иначе, решать будут американцы, а не русские. Если в Соединенных Штатах народное хозяйство когда-нибудь будет управляться коммунистическими методами, это произойдет потому, что наш народ поддержит коммунизм, или ему будет попросту безразлично, какая экономическая система действует в стране. Если мы в конце концов ради борьбы с зарубежным тоталитаризмом установим полностью тоталитарный строй у себя дома, это тоже будет наше решение.

Могут ли русские и их подневольные «союзники» вторгнуться на нашу территорию и оккупировать Соединенные Штаты? Опять же нет, и в обозримом будущем не смогут. Пока ни один ответственный человек не представил доказательств обратного.

Впрочем, даже если русские не в состоянии нас захватить или организовать у нас революцию, это не снимает вопроса: а вдруг они обрушат на наши города водородные бомбы? Это они могут попытаться сделать по одной из двух причин: опасаясь наших намерений или в качестве возмездия за наши собственные действия. За этим исключением я не вижу никаких других оснований, по которым русские решили бы разбомбить Нью-Йорк и уничтожить атомными взрывами миллионы американцев — не садисты же они, в конце концов.

Да, страх русских перед нашими возможными намерениями — как и наш страх перед их намерениями — может привести к чему угодно, в том числе и внезапному налету бомбардировщиков с атомным оружием на борту. Страх – такое мощное и иррациональное чувство, что он даже побуждает многих американцев говорить о необходимости «превентивной войны» против России! Вряд ли стоит удивляться, если выяснится, что и в России есть сторонники такой «превентивной» войны против нас — и по тем же причинам.

Поскольку русские не в состоянии оккупировать Америку — как и мы не в состоянии захватить Россию — можете ли вы найти хоть одну причину, по которой русские стали бы бомбить американские города (или американцы — Россию), кроме сильнейшего страха друг перед другом? Но каждая из сторон в состоянии принять меры, чтобы развеять эти опасения. К примеру, наш страх перед русскими во многом сошел бы на нет, если бы они полностью вывели свои войска, дислоцированные за рубежом. Аналогичным образом, русские не опасались бы наших намерений, если бы мы вернули наши войска в Западное полушарие и отказались бы от обязательств военного характера в других районах мира. Если бы обе стороны поступили именно так, исчезла бы ужасная, непроходящая тревога из-за того, что миллионы жителей Нью-Йорка и Москвы могут в любой момент погибнуть от водородных бомб. В любом случае одно можно сказать точно: пока наши войска находятся в странах, граничащих с Россией, русские будут вести себя точно так же, как действовали бы мы, если бы русские войска стояли в Гватемале и Мексике — даже в том случае, если бы оба эти государства пригласили их туда по доброй воле!

Конечно, если мы выведем свои войска в Западное полушарие и отзовем наши военные гарантии европейцам, русские могут попытаться захватить всю Германию и создать там устраивающее их правительство. Но можно ли их винить за это больше, чем нас за то, что мы создали в Японии «дружественное» правительство и даже разработали конституцию для этой страны?

Возможно, русские захотят включить в свою сферу влияния и другие страны: так же поступали цари — предшественники нынешнего российского руководства, и так же, вероятно, будут поступать его преемники, независимо от политической окраски. Любая мощная держава в истории — и США здесь тоже не исключение — действует таким образом, в той или иной форме. Бороться с Россией за Корею или Внешнюю Монголию, на мой взгляд, столь же нелогично, как бороться с Англией за Кипр, с Францией за Марокко и др. — таких примеров можно привести не одну сотню. Империализм и сферы влияния — исторически сложившиеся явления нашей жизни, и их нельзя считать достаточным основанием для демонтажа свободы в Соединенных Штатах за счет необратимого превращения страны в «военный лагерь» и размещения наших призывников по всему миру. Мы с необычайной скоростью превращаемся в карикатуру на все то, что мы якобы ненавидим.

Я верю в себя и своих сограждан больше, чем те политики и «радетели за человечество», что стремятся защитить мою свободу, отняв ее у меня. Совершенно очевидно, что всегда найдется достаточно патриотов, готовых завербоваться по найму в вооруженные силы и посвятить жизнь подготовке к обороне нашей страны от возможного внешнего вторжения. А если такое нападение произойдет или станет неминуемым, все мы, остальные, — я абсолютно в этом убежден — запишемся добровольцами, чтобы защитить Америку.

Нашу страну охватила мания «принудительного равенства». Этот принцип теперь касается не только того, как мы должны жить, работать, учиться, но даже того, как нам следует встречать смерть. И во всех случаях в нем нет никакой логики. Болезнь принудительного равенства подрывает завещанную нам предками свободу. Подавляющее большинство отцов-основателей США и патриотов во времена Войны за независимость были против воинской повинности, даже в такие тяжелейшие моменты, как полная лишений зимовка Континентальной армии в Вэлли-фордж: они отвергали принцип призыва как нарушающий ту самую свободу, за которую они сражались и которую хотели подарить потомкам. И еще они предостерегали: Америке нельзя вмешиваться в распри между другими государствами и следует опасаться людей, рвущихся к власти над другими людьми.

Времена, конечно, меняются, но принципы остаются неизменными. Они вечны. И если мы будем и дальше пренебрегать нашими принципами, это нам дорого обойдется.
1
# Завсегдатай   Sangist (2 апреля 2013 в 00:43)
Читать лень ) Много текста.
Отредактировал Sangist 2 апреля 2013 в 00:43
# Участник   SGT (2 апреля 2013 в 00:56)
харе косить...вперёд служить!!!!!!! dirol
# Журналист   Lokofan (2 апреля 2013 в 09:12)
SGT,
Бла бла бла... Как то аргументировать свои слова в состоянии?
# Завсегдатай   VanoFF (2 апреля 2013 в 20:46)
хорошая статья и аргументов очень много!
# Завсегдатай   K4o5 (3 апреля 2013 в 13:27)
Lokofan,
В этом случае приведи аргументы чтобы НЕ служить
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.